kineska (kineska) wrote,
kineska
kineska

Category:

У самого Тихого Дона...

Я много раз бралась говорить о «Тихом Доне» Урсуляка и всякий раз уходила в киноведческие мудрствования. По сути, уходила от конкретики. Картина состоялась. Небезупречная, а, на мой, чисто субъективный взгляд, так и вовсе, сомнительная и вредная. Но, тем не менее, факт. Вторая пост-Герасимовская попытка уже донести до зрителя, сколь упоительны были вечера на Дону, и столь упоительными бы и оставались, кабы не Революция.

Война – войной. Воевать казачеству привычно. Революция же – дело другое. «Век расшатался», «порвалась связь времён». Порушились и прочие вековые связи. И мало заявить, что легла межа, разделив людей на два непримиримых лагеря. Надо вспомнить, что случилось всё не вдруг и не вдруг ударило в горячие головы «желание» принять ту или иную сторону. Что руководствовались стороны куда более глубокими мотивациями. Выгодней и проще не рассуждать, а представить Революцию, как глобальную катастрофу, бессмысленный и беспощадный способ разрушить до основанья всё и вся. Абстрактные «всё и вся», куда можно подвязать и родной хуторок, и вековые устои, и семейные традиции. Отнюдь не «мир насилья», на обломках которого предстояло взойти росткам «нового мира». За этот-то новый мир, чётко перетягивая сюжетную канву, вставал вместе с героями в своём фильме Герасимов. От этого мира бежал всегда лояльный и достаточно обласканный Советской властью пост-перестроечный Бондарчук. И наиболее «благодарной» до тех пор оставалась экранизация Преображенской-Правова 1930 года, отразившая одну лишь мелодраматическую его суть.

Таким образом, «Тихий Дон» от Урсуляка возникал на довольно плотном и хорошо организованном фоне, что представляет сложную задачу для творца: повториться, либо сказать собственное слово, берясь за очередную экранизацию. Благо ни одна предыдущая киноверсия темы, что называется, не закрыла.

Первый Гришка Мелехов – Андрей Абрикосов. Всем хорош. Даже чересчур. Красив. Изысканно и романтично. А какой из романтического героя казак? Это позже, у Эйзенштейна, он начал на бешеном внутреннем темпераменте выкатывать свой дикий цыганский глаз, и я, не ведая, по молодости лет, указала на него, как на единственно возможного Мелехова. Оказалось, он им и был. Но он им, всё-таки, не остался…

Канонической принято считать ленту Герасимова. Все кинообращения к роману принято сравнивать с ней. Её персонажи монументальны, хоть сейчас, прямо с экрана, - на плакат или в бронзу. Плохо это? Нет. Это называется попаданием. К тому же, в таком подходе определённо прослеживается отношение режиссёра к зрителю. Уважение. Герасимов справедливо полагал, что в зал придёт зритель, читавший роман и составивший собственное представление о героях.

На мой взгляд, очень досадная неудача – возрастное несоответствие образу Гришки Петра Глебова. Несоответствие, которое не скрыл даже тяжелый грим. Но актёр, что называется, был на своём месте. С необычной, довольно яркой внешностью. С достоверной убедительностью, с умением владеть шашкой и идеально держаться в седле. И я приняла правила игры, предложенной Герасимовым.

Про «тихое дно» Бондарчука упоминать вообще не хотелось бы, если бы временами и в Эверете не «проскакивал» коротко книжный Гришка Мелехов. Появлялся и тут же исчезал. «Ах, если бы к носу…» Впрочем, это уже не Шолохов, а Гоголь. И, что к чему не прибавляй от Эверета ли, от Абрикосова ли, в итоге всё равно получится Глебов. Ощущалась растерянность, беспомощность актёра, что я не могу списать ни на что, кроме издержек дрессуры режиссуры.

В фильме Урсуляка я открыла для себя новое имя. Ткачук. Сразу скажу: довольно неплохой актёр. По типажу не Гришка и не герой вообще – мимо, мимо и мимо. Невзрачный, субтильный и низкорослый, даже нос не дорос, а у маленьких мужчин совершенно особая моторика. Потому никогда не бывать им героями. Впрочем, амплуа у нас давно ликвидированы, как пережиток. Ткачук создал собственный рисунок роли. Он ни на кого не похож. И меньше всего - на Гришку Мелехова, как тот выписан Шолоховым. И довольно долго приходилось себя убеждать, что на экране именно тот персонаж, что заявлен. Но актёр, повторюсь, весьма неплох. Замечено, что «игра на сопротивление» временами себя оправдывает.

Две фантастические красавицы, Эмма Цесарская и Элина Быстрицкая воплотили канонический образ Аксиньи. Ну, просто типаж один. Аксинья Урсуляка иная и выглядит бледной тенью на фоне обеих. Нет в ней корпулентной стати, роковой монументальности, заявленного в книге типа «порочной красоты». Баба и баба, каких полхутора. Со злыми голодными глазами и бульдожьей челюстью. Она легко могла бы затеряться среди массовки, слиться с толпой. Вот здесь был просто необходим пролог с подсматриванием Гришки в окно на разомлевшую на супружеском ложе, раскидавшуюся во все стороны героиню. А иначе – чем зацепит такая неяркая, неманкая...? Статным Аксиньям Цесарской и Быстрицкой сексуально-эротические подводки были без надобности. Достаточно бровью повести.

Новая Аксинья убедительно эксплуатирует лишь две-три эмоции и пару красок. Но, в конце концов, почему бы и нет? Гришка молод, неопытен и горяч. Ударила в голову турецкая кровь, как перед ним впервые растелешенная женщина предстала.

В версии Бондарчука тоже своеобразная героиня. Режиссёр ли пошел своим путём или же его вели с завязанными глазами и связанными руками итальянские продюсеры? Картина не удалась и тут, наверное, и надо закончить касаться её. Фильм останется и памятником тому, чем рано или поздно оборачиваются для творца попытки задним числом нагадить в руку, кормившую и поддерживавшую, щедро дарившую звания и блага, когда та уже не может достать и ответить.

Говорят же не зря: баба с пустыми вёдрами – не к добру!

Наиболее удачный образ Пантелея-«турка», на мой взгляд, был представлен в фильме Преображенской-Правова. В облике Н. Подгорного достаточно чётко прослеживается и русский юг, и османский восток. И веришь, что такой казачок молодцом хаживал на сторону. В кого и Гришка-кобель. Хорош, хотя и не столь колоритен, Ильченко у Герасимова. Маковецкий у Урсуляка тоже хорош. Но хорош лишь, как бывает хорош в кино Маковецкий. У его персонажа в фильме несколько иные задачи и функции, иной характер, нежели выписан в романе.

И он, и полусириец Абрахам, кстати, тоже; по виду – не турки оба. Ведь из похода; с похода, а не с погрома привёз Прокофий Мелехов себе жену.

И турецкая кровь пошла смешиваться с казацкой! А вот проявиться она должна была не только в Гришке, но, в той или иной степени, – во всём потомстве, что на экране предстало разномастным и разношерстным, будто дети в семье либо приёмные, либо прижиты Ильиничной на стороне.

Итак, жило-было военное сословие. Жалованы ему были земли по Дону. И знали они лишь рубить, да на земле работать. Хороши были и в том и в другом. Жили без сантиментов, просто, как испокон заведено. Гуманистами не были. «Дети природы», мужья били жен, отцы дочерей насиловали, суля за молчание новые боты; громили чужаков, забивали и друг друга до смерти, часто за дело, а то и вовсе за безделицу. Глумились над пленными, рубили, насиловали. Грабили «по праву сильного», обирали убитых до нижнего белья, а из походов, вместе с добычей, везли домой и дурные болезни. Жили грязно, мылись редко, до ветру ходили прямо на баз. «Их нравы». (Чего не стыдился признать за «своими» Шолохов, то постеснялись повторить за писателем кинематографисты.) Заведено рубить – рубили, заведено жениться – женились, заведено в церкву ходить – ходили. И сбилась программа на Мелехове, что привёз на хутор жену-турчанку. Не бил её, не колотил – любил, на руках носил, выходили вечерами посидеть на кургане, глядя в степь… Не вписывалось такое в понимание соплеменников. Ворвалась раз в дом Мелехова дикая толпа и забила «ведьму» до смерти.

На сносях была турчанка – что с того?! Случаен ли такой пролог к роману?! Через поколение снова родился «не такой», неправильный, рефлексирующий казак.

Во всех звуковых версиях пролог то опускался, то пробалтывался, как второстепенная деталь, заявляющая лишь причину появления «турецкой» породы на хуторе. Но не в одной же породе дело!

Что делалось в голове у Гришки? Что творилось в душе? Какие его терзали страсти? Тут бы и сериальный формат в помощь: есть время и выявить инакость героя, и показать героя в развитии. Однако всё мутно и скомкано у Урсуляка. Что заставило казаков встать друг против друга? Что двигало Гришкой, бросая его из одного лагеря в другой? Что делать зрителю читавшему роман? Что делать не читавшему, но умеющему думать? Нет в фильме идеи, камня преткновения, о который разбился привычный уклад. Нельзя снять кино «просто о людях», без чётко прописанной сверхзадачи.

«Подключить» зрителя довольно просто. Достаточно заговорить с ним на простом и понятном языке, о простых и понятных ему вещах. Спекульнуть на «общечеловеческих ценностях», чуть сакецентировавшись на «братоубийстве», и «слезе ребёнка». Но здесь творцу следует быть максимально аккуратным и тонким. Потому, что примирения сторон не будет никогда, а всяческое «обличение» всегда сводится к простому навешиванию ярлыков. Но при сюжетном раскладе Шолоховского романа нынче так соблазнительно пнуть ногой мёртвого красного льва! И так актуально, «в духе современных веяний», подать его зрителю «под белым соусом».

Мал человек, чтобы постичь Общечеловеческую Правду. Потому и живёт каждый со своей. Ею одной до поры и крепок. Ведь это глубоко нравственный вопрос, какого берега держаться. Не соединятся они на всём своём протяжении! То ближе сходятся они, то расходятся дальше. И, чем ближе сойдутся, бурливее и неистовей становится поток. И бьёт стремнина человека, попавшего в неё. Перемалывает, крушит, мнёт и ломает. И бьётся человек, и ломается, борется и гибнет, если сдаётся. И, если выходит, то уже другим. Жить-то ему, вышедшему из такого потока не в мифическом раю, среди сеющих и пашущих покойников, но на родной земле, на том берегу, через какой вышел и, раз уж вышел, таким, каким вышел. Символизм – не конёк Урсуляка. Даже пытаться не следует.

Каждый творец имеет собственный взгляд и собственные убеждения. В любой экранизации режиссёр выступает соавтором писателя. Он вправе договаривать за него недосказанное, менять в произведении всё, вплоть до самой концепции. Это дело совести творца. Только она, подкреплённая мастерством (потому, что любая надстройка, не подходящая к литературному фундаменту, непременно рассыплется в прах), остаётся здесь главным цензором. И лишь то, что совпало с мировоззренческой позицией режиссёра, то зритель и увидит впоследствии на экране.

Понимая, видимо, что не «переиграет» Шолохова, Урсуляк разумно подстраховывается заявлением о том, что держится лишь мотива произведения. Не особо отходя далеко от «фундамента», дабы не заблудиться. Но там, где чуть отстранясь, не принимая ни одной из враждующих сторон, писатель давал возможность читателю самостоятельно поразмышлять, чем были вызваны те или иные события, действия. Там, где у Шолохова идёт бесстрастное перечисление деяний, часто бесчеловечных и диких, как одной, так и другой стороны, режиссёр исподволь указывает зрителю на чужих, своих, «плохих и хороших». А занять отстранённую позицию, не расставляя субъективных оценок, не сгущая и не перемешивая красок, до сих пор никто не решился, пожалуй, со времён Барнетовской «Окраины». Да и кто отважился бы на то в нынешних обстоятельствах, не опасаясь прослыть аполитичным и непатриотичным отщепенцем?!

Смешанные ощущения остаются после фильма. Технически всё неплохо. (Хотя за навязчивые рапиды операторов следует уже не просто бить по рукам, а публично сечь!) «ТД»-2015 – далеко не провал, не чёрная дыра, особенно на фоне других «многосериек» года. В профессии Урсуляк определённо вырос с посредственного уровня, до крепкого среднего.

Жили-были казаки. Жили честно, одевались чисто. (Кто сказал, что неоткуда взяться французской булке на Донском берегу?!!) На сборы ездили, скачки устраивали, влюблялись, песни пели. Земля родила щедро – только и успевай урожаи собирать… «Урожай наш, урожай …» И в «Тихом Доне» Герасимова, и «на дне» у Бондарчука и особенно в новоделе Урсуляка дочиста, до блеска «вылизан» казачий Дон. А лакировщиком по-прежнему одного Пырьева считают.

Как ни парадоксально, но один из главных недостатков ленты – драматургия. Сам сериальный формат, предполагающий затянутость и отсутствие динамики, помноженный на «фирменный стиль» Урсуляка с «заполненными длиннотами», каждая из которых выглядит, как отдельная вставная интермедия. Так было и в «Ликвидации». То же досталось и «Тихому Дону», и, особенно, «музыкальными номерами» в начальных сериях. Вставками неприлично длинными, представляющими интерес, разве что, для конченых этнографов.

Урсуляк внимателен к деталям и, увлекаясь ими, упускает, как обычно, более существенные вещи. И допускает порой откровеннейшие ляпы.

Шолоховский сюжет размазывается тонким и аккуратным слоем на семь-четырнадцать киновечеров. За такое время не составляет большого труда «приучить» зрителя к герою, заставить сродниться с ним, начать сочувствовать, сопереживать. Была проделана колоссальная работа. Не однодневка замышлялась, а, как минимум, эпопея с глубинным философским подтекстом. Но получился просто качественный сериал с не особо дальними отступлениями от первоисточника. Роман же останется сам по себе, никуда не денется. Стряхнёт со временем и киногрязь, и кинопозолоту, и, в своей литературной первозданности, вновь заставит непредвзятого читателя поразмышлять над событиями столетней давности.

Tags: кино и ТВ
Subscribe

  • У меня умирает кот...

    Прямо сейчас. Лежит за стеной, на столе, на кухне и умирает. И ничего нельзя сделать потому, что ему шестнадцать лет и куча всякой хроники. Врачи…

  • Чёрт бы побрал эти чёртовы смайлы!!! 👹

    Пообщались в чатике с незнакомцем. Всё нормально. Он адекватный. Знает буквы и слова. Каждый раз обременяет написанное смысловой нагрузкой. А в…

  • «... веют над нами...»

    А, что, сегодня, действительно, гудели сирены?! Я не слышала. И много ещё, кто, в разных районах города не слышал. В общем, с уверенностью могу…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments