kineska (kineska) wrote,
kineska
kineska

«Белый Ангел» с чёрной отметиной. Пролетел.

 

Трансформированный сюжет «Красной шапочки» - одна из излюбленных тем в литературе и кинематографии. Средствами кино его можно пересказать по-разному. Чтобы в итоге получилось «Последнее танго в Париже», например. Или «Коктейль Мираж». Впрочем, дамский семейный дуэт, сценарист Татьяна Антонова и мать её, постановщик ленты, Тамара Дзасохова, с самого начала пытается прыгнуть выше головы, претендуя на создание философской притчи. С помощью длинных монологов и неуклюжих интермедий, Антоновы старательно нагнетают интригу, но проделывают это так безыскусно, что уже по просмотру двух частей фильма, у зрителя исчезает желание искать её дальше.

Уже пролог картины не имеет никакого отношения к сюжету. Отношения не имеет, но, признаться захватывает и даже слегка шокирует, когда, вместо заглавных титров, на панораме по фасаду многоквартирного дома возникает вдруг алый шестиконечный крест. Камера следует ниже, открывая вид на заснеженный двор, посреди которого застыла полуразрушенная церковь и копошатся люди.

Вертикальная панорама сменяется горизонтальной. Копающиеся в снегу люди собирают… человеческие кости. Собирают и складывают в маленькие гробы. Из разговоров, звучащих фоном, можно составить представление о том, что кому-то пришла в голову идея строить на этом месте дом. Всё это – иллюстрация беспредела начала 90-х и должно, видимо, навести зрителя на мысль, что у сильных мира сего не осталось ничего святого, раз те сносят храмы и кладбища.

Следующий кадр – строящаяся церковь, одетая в леса, посреди богатого кладбища. На лесах работают художники.


Точнее, работает один. Пишет образ Святого с натурщика, увенчанного терновым венком, в исполнении Б. Романова. Двое других лишь заявлены в титрах друзьями-художниками. Как и что они пишут, мы не увидим. Герой А. Трофимова, Николай, будет много говорить весь фильм, а Саша, герой А. Шейнина – осуществлять коммерческую деятельность. И только «юноша бледный, со взором горящим», Иван, в исполнении Л. Лютвинского, являет собой пример истинного творца.


Голодный и свободный, он одержим идеей создания масштабного полотна, на котором будет изображен Пророк. Он готов воплотить свой великий замысел на холсте. Одна загвоздка. Он не видит пока Пророка. И ещё загвоздка:
нет денег.

На одной из аллей кладбища, художники сталкиваются с парой, возвращающейся с пышных похорон. Те загадочны и инфернальны. Таинственная и прекрасная Марина(Т. Васильева), сладострастно глядя на Ивана, произносит сочным и чувственным ртом, что только что они простились со своим Белым Ангелом.
[1]

Марину сопровождает мрачный и не менее инфернальный персонаж, Василий (А. Ромашин).

Завязка на сто рублей, развязка – на интерес. Да и завязка погашена на корню, не успев разгореться в интригу, стоит лишь Марине уточнить, что Белый Ангел – начальник их треста. «Белый ангел с чёрными крыльями»(!) – Тут же замечает демагог-Николай.

Марина – хозяйка кабака-вертепа[2]. В роскошном её заведении люди пьют, жрут, трахаются, нюхают кокаин и предаются прочему разврату и радостям жизни. Вдобавок, тут регулярно совершаются спиритические сессии. Узнав, что Иван испытывает материальные затруднения, Марина приглашает его к себе барменом. Конец завязки.

Краткая аннотация к фильму может прозвучать примерно так. «Замыслив создать великое полотно, молодой художник поступает барменом в сомнительного плана кафе, чтобы заработать немного денег.»

Интуиция подсказывает художнику, что не следует связываться с Мариной. Визуально интуиция систематизируется врезкой крупной детали – глаз художника.

За каждым таким манёвром следует театрализованная аллюзия. И в первой – Марина в костюме Дьявола заманивает молодого художника в свои сети, протягивая ему палитру.

«Возьми, и ты напишешь свою картину». И, приняв палитру из рук искусительницы, всё в том же видении, Иван бредёт через дивную долину туда, где разостлан мокрый невод лежит на земле его холст. Но чу! Чёрная кошка прыгает на белый холст. Целый букет предзнаменований! Дело, ко всему, было на Покров. И в небе гром гремел! Только самому Ивану всё невдомёк.

И, дабы начисто лишить своего зрителя даже попытки усомниться, что Красная Шапочка попала в лапы Волка, Антонова вплетает интермедию из доктора Фауста, разыгранную чёрным и белым мимами[3].

До поры герою всё кажется большой удачей. В вертепе Иван встречает чистую и непорочную отроковицу официантку Ольгу (Е. Стриженова), в которую влюбляется и посвящает в свои планы о создании гениального полотна. Они гуляют в заброшенном парке, по берегам речки-вонючки, а со всех сторон на них сыплются как из рога изобилия знаки, предупреждения, символы и опять знаки, знаки, знаки… Иван свистом(!), как собаку, вдруг подзывает… аиста. Которого тоже зовут Иван. Затем беснующиеся сектанты с хоругвями и факелами толпой проносятся мимо в белых одеждах, призывая Ивана и Ольгу очистить душу.

И что-то делают с аистом, которого Ольга с Иваном приносят к Ивану домой. Где их встречает соседский мальчик, тоже Иван. Никто не намерен никого запутать! В самом деле: как в любой крепкой драматургии, каждое заявленное ружьё непременно выстрелит. «Выстрелят» и мальчик Иван, и мимы, и аист, и легенда о докторе Фаусте, и палитра с чёрной и белой краской, и чистый холст, и даже «Белый Ангел с Чёрными крыльями»… Надо лишь досидеть до конца. И здесь следовало бы прерваться.


Антонова смотрит классическое кино! Смотрит хорошее кино, творчески переваривает и выдаёт в виде литературной основы будущих фильмов. То же можно будет отметить и в следующей её работе, в основу которой лягут книга Г. Шевалье «Клошмерль» и снятый по ней фильм 1948 года; одновременно напичканной цитатами из отечественной киноклассики. Антонова выступит здесь уже не только, как драматург, но и дебютирует в режиссуре при поддержке старшей, Дзасоховой. Но тут творческое «несварение» Татьяны снова даст себя почувствовать. Всякая цитата из великого наследия советского кино теряет блеск, стоит к ней прикоснуться Антоновой, и превращается в дрянь и пошлось, как неуместный и нелепый стёб.

После одной из оргий в кабаке у Марины Иван обнаруживает закатившийся за стулья человеческий труп. С законом Марина не дружит. Секс, наркотики и прочая греховность надёжно прописались в её вертепе. А вот труп серьёзно её напугал. В панке, готовая всё бросить, «чтобы спасти душу» она бросается к художнику. Иван хорошо к ней относится, но не любит и не хочет. И, более того, в очередном безотлагательном видении Марина предстаёт в виде оборотня, пьющего Иванову кровь.

Инфернальный Василий успокаивает Марину и берётся сам разобраться с трупом.

А Иван втягивается в новую для себя среду. Ему везёт в карты. Он хорошо зарабатывает. Теперь для реализации замысла денег должно хватить. Но негативная среда постепенно засасывает его возлюбленную Ольгу. Инфернальный Василий преследует её и, склоняя к половым играм, всякий раз предлагает вкусить от яблока. Воистину! Как изящно драматург играет темой! Но Антонова не останавливается на одной только этой метафоре и ведёт ассоциативный ряд по восходящей. Вот в ресторане режут овцу, голову которой на серебряном блюде подносят Василию. И зритель уже не должен усомниться в том, что Ольга не отвертится. Киновед же невольно крякнет: до Антоновых в кадре животных убивали лишь Тарковский и Эйзенштейн.

Марина заявляет Ольге, что та не проживёт весь век такой вот чистой и невинной. Ничего не подозревающий Иван играет где-то в карты, а весь свой выигрыш, ворохом купюр бросает прямо в камин. Идиот?! (В смысле: «Идиот»?!)

На втором часу экранного повествования на Ивана, наконец, снизошло озарение. «Я душу продал! – Звучит его пламенный внутренний монолог за кадром. – Но я напишу своё полотно и спасу душу!»

Покинув храм веселья и разврата, он уходит один по белому снегу, без верхней одежды и падает в снег лицом вниз. Следом за ним, в одном платье, прибегает Ольга и падает рядом. Чёрный и белый мимы разыгрывают интермедию на тему смерти. Много-много символов и разного декаданса.

 
Снова весёлый загул в храме гедонизма. Все пьют и жрут, чествуя нового Белого Ангела, большого чиновника из торгового министерства (Г. Мартиросян). Подвыпивший Николай занимается демагогией, долго и пьяно рассуждая об ответственности творца и роли денег в судьбе творца: все великие замыслы разбивались у кассы. Саша, довольный удачно реализованной серией картин, советует Ивану пригласить торгового чиновника позировать для Пророка.

«Он – наш спаситель.» - Говорит Саша, указывая на чиновника. «Он оборотень.» - Парирует Николай. Ивана же вновь посещает очередное видение. Видение «человеческой помойки».

Одна из присутствующих здесь шлюшек дам вспоминает, что на дворе Рождество Богородицы. Стало быть, год прошел. И год не догадывался, в какие сети попал, Иван. Да и год выдался странный: в октябре вполне-себе была хмурая осень, а тут сентябрь – снега по колено.

Сонм нечестивцев поднимается с мест и собирается в храм. Натурщик, с которого писали Святого в начале фильма, явившись к друзьям, сообщает о находке странного трупа в кустах, возле той церкви, что расписывал Иван. Как выяснилось, того самого, о котором обещал позаботиться инфернальный Василий.

Сам же Василий в это время седлает в подсобке сопротивляющуюся Ольгу. Иван вовремя спасает возлюбленную. И в новом своём видении зрит себя и Ольгу в белом, под водопадом и в белой резиновой лодочке посреди водоёма.

Во время одного из банкетов Иван видит, наконец, то лицо, которое искал весь год. Его «Пророк» (Б. Хмельницкий) сидел перед светящимся плафоном, будто озаряемый нимбом. Счастливый Иван предлагает незнакомцу позировать ему и заручается согласием. «Пророк» предлагает напоследок заглянуть в кафе.

Внутри всё тот же вертеп. Инфернальный Василий добивается своего от Ольги, окормив-таки её яблоком. Теперь в жизни Ивана и осталось всего святого – его великое полотно. И он уже видит своего Пророка


в белом одеянии, с крестом на шее, идущим по пустыне.

Но тот неожиданно выхватывает пистолет и банально грабит собравшихся. Выгребает до нитки всё, что спрятано и по сейфам. Он не Робин Гуд и не брезгует обобрать и Ивана. Он – просто налётчик. И в следующем видении художника уже


«Белый Ангел», торговый чиновник, шествует в белом одеянии Пророка. И протягивает свою визитку, как шанс стать успешным и знаменитым. Последний шанс.

Иван растворяет окно. Не то наяву, не то в видении, инфернальный Белый Ангел с Чёрными Крыльями зовёт его за собой, размахивая палитрой.


Деньги превращаются в бумажки. На палитре исчезают краски. На белое полотно проливается кровь.
Финал. Разгромленная квартира Ивана. У портрета хозяина – свечка. Соседский мальчик Иван приходит и забирает больного аиста. «Нет больше нашего Ивана». Мальчика встречают и обступают по бокам два мима, чёрный и белый. Эдакий поэтичный отсыл с философским подтекстом. И здесь стоит уже определиться с жанром произведения.


Да, это притча. Но воплощённая и поданная столь незамысловато, что все претензии и попытки обернуть простую, в общем-то историю в поэтическую форму изначально обречены на провал. Драматургические ходы предсказуемы, а попытки направлять зрителя при помощи пантомимических интермедий, постоянных реминисценций с чёрным и белым цветами, рефреном повторяющегося плана глаз художника и его видений не убедительны и, зачастую, попросту не нужны. Антоновы могли этого не знать, но киноязык, созданный в своё время великим Эйзенштейном намного богаче и образнее того набора «фраз», что первым делом приходит на ум неискушенному, непрофессиональному или просто неталантливому постановщику.

Кинопоэтизация – наполнение литературной основы фильма множеством визуальных знаковых деталей, символов, подобранных и подогнанных с ювелирной точностью. Потому, что каждая неточность – как лишний ударный слог в чёткой ритмической поэтической строке. Этого ритма не чувствуют Антоновы. Витиевато выписывая строки, они лепят их, грубо подбивая финальные консонансы.

В итоге получился банальный мыльный пузырь. Искусственно раздутый, он должен был лопнуть ещё в самом начале, но продержался почти два часа, не поменяв ни содержания, ни формы, ни цветов.

Тамара Дзасохова по профессии – художник. И, как художник, могла бы найти и более интересные метафорические визуализации, чем игра в белый и чёрный цвета. И, как художник же, допускает явный стилистический «ляп», приглашая на роль «Пророка» Хмельницкого. Притом, что, очевидно, чувствует портретную фактуру. Главного героя окружают совершенно потрясающие, типажи с тонкими, характерными и просто красивыми лицами. Хмельницкий же – романтический пират, гламурный разбойник. Герой с отрицательным обаянием. Актёр, безусловно, красивый, но внешне лишенный личностной глубины, в пику тому же Трофимову или Романову. Конечно, он оправдывает впоследствии эту часть своего амплуа, но главный-то наш герой – художник. Человек, глядящий через внешнее – вглубь… Глядящий глазами Дзасоховой… И он разочаровывает зрителя раз от разу. То нелепым видением Дьявола или Оборотня в образе Васильевой. То видением Стриженовой в белых одеяниях, олицетворением непорочной чистоты. Как просто!


[1] Это называется брак по гриму, костюму, цвету, свету. Двойная грязь на фоне акцента на детали.

[2] А трест, надо полагать, трест столовых – 1990 год на дворе.
И, да! Зловещая вывеска инфернального заведения (в миру тонстудия к/с "Мосфильм"):

Котики...

[3] В титрах - клоуны

Tags: Мосфильм, Эйзенштейн, картинки, кино и ТВ, мир кино, непознанное
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments