kineska (kineska) wrote,
kineska
kineska

Categories:

Гюго и я (ещё немножечко за гуманизм)

Самые сильные главы романа «Les miserables» благодарный читатель обычно пролистывает. Уж очень многословен этот Гюго! Это сцены в монастыре, где Вальжан подсматривает за монахинями.

Тут важно сразу отметить, кто он, и, кто они. Он – бывший каторжник. Беглый в состоянии духовного перерождения. Перерождения, начавшегося после встречи с Бьенвеню и довершающегося, несмотря на массу добрых дел, совершенных им с тех пор, теперь, в момент катарсиса, когда он со слезами взирает на «подвиг» этих женщин.

Они – сплошь представительницы знатных родов. Они могли блистать в свете и наслаждаться всеми благами жизни ибо были богаты.

Он – сосланный на каторгу за воровство.


В суде он слушал приговор.
Его галеры ожидали.
Он был бедняк и он был вор.
Неделю дети голодали
И, нищетой удручена,
Смотрела в гроб его жена.
Труды, заботы, огорченья
Уж не по силам были ей.
И поддался он искушенью:
Украл на хлеб семье своей.
Но обвинение бесстрастно
Прочел ему синедрион…

Это,  конечно, не о Вальжане, но очень перекликается с его судьбой.
Одна из излюбленных тем в описании судеб подонков общества в творчестве Гюго.Точно так, помнится, за кражу хлеба, была арестована и Эпонина.

Пойманный раз на воровстве из-за голода, Вальжан был осуждён на каторжные работы, наказание несоизмеримое с его проступком. Естественно, ничего, кроме озлобленности, в душе молодого тогда ещё человека такое насильственное удаление от жизни, от мира, породить не могло. Он пытался бежать, но был пойман, а срок его увеличен. Соответственно, возрастала и его животная озлобленность.

А те женщины, что приютили его с Козеттой под сенью своей обители, ушли от мира, богатства и блеска сознательно. Не знавшие голода обрекли себя на скудную пищу, какую давали и каторжникам. Не знавшие лишений, изнуряли плоть грубой одеждой и ношением вериг, таких, какие носят и каторжники. Их добровольная аскеза свелась к тем же условиям жизни, которые хорошо были знакомы Вальжану, озлобили и сломили его. Однако такое добровольное самоуничижение не преумножало в них злобу и ненависть, а генерировало любовь. Они ушли сюда страдать и молиться за всё человечество. За сильных этого мира и за его подонков. За грешных и безбожных. Возможно где-то тут и кроется секрет, отчего самого Гюго соотечественники считали безбожником в то время, как словом «бог» и проекцией его деяний на судьбы пестрит едва ли не каждая страница произведений писателя.




Ведь то, о чём он пишет, та искренняя молитва за каждого, заблудшего, безбожного, праведного несёт мощный гуманистический посыл. А церковников, узурпировавших общечеловеческие нравственные ценности, во все времена прямо-таки корёжило от упоминания гуманизма в любой форме и любом контексте. И, при таком раскладе, Гюго – величайший безбожник!

Так возлюбить человечество, чтобы отречься во имя его от себя, от света и мира, от жизни, свято полагая, что эта аскеза преумножает в мире любовь, что и есть бог;  это сложнее, чем ходить по воде и двигать горы, полагаясь на одну лишь силу собственной веры. Так открыться навстречу всему человечеству в искреннем желании своей святой молитвой и верой преумножить блага человеческие – эдакая форма «наивного», непродуктивного, но тоже гуманизма.

Потому и рыдал Вальжан, наблюдая добровольное уничижение, проводя аналогии с собственным каторжным бытиём, преумножавшим ненависть в пику добровольной аскезы, преумножающей любовь. Ведь рассудку, первобытно замкнутому лишь на себя, так сложно понять и принять факт самоотречения во имя абстрактного  «всего человечества».

Сам принцип наличия человеческого начала полубога Христа должен не низводить человека постоянным напоминанием об его греховности и ничтожности, но поднимать его и тянуть к божественному свету. Как когда-то священник Бьенвеню поверил в добродетель Вальжана и дал ему «путёвку» в новую жизнь, открыл дорогу к преображению. Как сам Гюго, который ни одному из героев своей книги не отказал в шансе перехода от темноты – к свету. Чем не воспользовались одни лишь Тенардье. Хотя, возможно, их жизнь в рабовладельческих американских штатах – ещё не конечная остановка в странствиях по бурному океану жизни.


[* * *]От себя: на момент прочтения «Les miserables» я была неистово верующей. Потому и загрузилась непосильной для себя дилеммой: где будет кончаться моя вера и начинаться лицемерие, когда я не могу с той же, описанной в романе, искренностью жертвенно полюбить ближнего? Тем более, если мне это претит буквально на физическом уровне. В праве ли я считать себя верующей, когда вера моя, положа руку на сердце, всё же, поддерживает в большей степени меня, мою потребность в поддержке высшими силами, их благоволением и т.д., нежели устремлена вовне, ко всему человечеству? И, если я уверена, что человечеству более полезны будут конкретные дела конкретных людей, нежели «пакетная молитва» о властех и воинстве. Да ещё и на фоне споров в которых гордыня одних бьётся с лицемерием других, за всех ли сподобно молиться?

И это был очень мощный и важный для меня толчок к освобождению.

Tags: картинки, литература, размышления
Subscribe

  • Михал Михалыч 2005-2021

    Я спросила парня, который спас котёнка, как его зовут и можно ли назвать котёнка в его честь. Так бездомный малыш стал Михал Михалычем. А парни…

  • «Т»&«П»

    Мгновения, как мы знаем, раздают всем сестрам по серьгам. Развивая тему из того же источника, можно легко прийти к тому, что из мгновений ткётся…

  • Я буду звать его маленькой верой

    Кабы не мой левый курс и не живой интерес к вестям с левого фронта, я бы и не узнала о том, что Соловьёв прошелся по Парфёнову. У меня Парфёнов…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments