kineska (kineska) wrote,
kineska
kineska

Categories:
  • Mood:

«Резать к чёртовой матери, …!»

Это мне попался вчера пост про удаление гланд и аденоидов. И нахлынули воспоминания!

Детская поликлиника сорок четыре, тогда ещё на улице Комарова. Приезжаем с мамой на девятом троллейбусе. Две остановки и немного пешочком. В фойе встречаю Серёжку Ивлева из нашей детсадовской группы. Он тоже с мамой.

Нам  назначено одно и то же. Идём к кабинету уго-горло-носа и ждём. Наш «ушник» - мадам Гутаковская. В ушах у неё болтаются чернёные серьги с бирюзой, в горле кроется властный и зычный голос, а нос – характерный для Гутаковских. Человек на своём месте, одним словом.

Помню, как вчера. И было мне, наверное, лет пять. Может, четыре. Серёжке – соответственно.


У Гутаковской ласковая молодая медсестра. Она сажает меня на странной конструкции стул, приговаривая что-то весёлое, будто играет, стараясь меня отвлечь и усыпить мою бдительность. Саму меня усыплять не будут – не принято это. Операция проводится без наркоза. Ноги пристёгиваются ремнями к стулу. Руки – к подлокотникам. «Чтобы ты не убежала». – Шутит сестра. Не помню, чтобы что-то вставляли в рот, но, видимо, что-то было. Фиксировали ещё и голову, кажется, и за талию – тоже. Мадам Гутаковская подошла ко мне с каким-то странным металлическим инструментом на длинной ручке, с кольцом на конце.

- Я только измерю. – Говорит она.

Мне пять лет. Я не знаю, что там она собирается измерять, но прибор выглядит довольно невинно, и я допускаю её. Нет, наверное, в рот ничего не вставляли. Это был расчёт на мою детскую доверчивость. А дальше – кольцо быстро в глотку, поворот, хруст, я ору, не помня себя, а перед моими глазами маленький кусочек мяса на металлическом инструменте.

- А теперь вторую. Нельзя же так оставлять.
                                                                                                                 
А я ору, ору, ору. Но, в принципе, соглашаюсь, что оставлять нельзя и снова открываю рот. Всё повторяется вплоть до болевых ощущений. И полон рот кровищи.

Но всё происходит очень и очень быстро! Любое промедление идёт не в пользу ни пациенту, ни врачу. После операции невозможно глотать. Болит не только горло, но и язык, и вся шея, и нёбо, и вообще всё. Я сижу на руках у мамы слегка одуревшая, оглушенная, обескураженная. Немного кружится голова, в глотке ощущение странной пустоты и даже эта пустота болит!

Сажают в кресло Серёжку. Он ведёт себя хуже. Его заговаривают, вменяя, что он же, де, мальчик, что ему негоже реветь. Но он ревёт уже заранее, ревёт и кричит во время операции, ревёт безобразно. Ему больно! Все это понимают, но твердят, что мальчики плакать не должны. Потом и он, расслабленный и зарёванный, полулежит напротив нас, на коленях у своей мамы и она укачивает его. Мы сидим так довольно долго, на руках у наших мам. Нам надо понемногу отплеваться от крови – она понемногу унимается сама, но не до конца. У Гутаковской кабинет напротив, она ушла на приём, а тут, кроме нас, уже никого не будет.

Повеселевшая обманщца-медсестра подбадривает нас напоминанием о мороженом. Мороженое! Теперь мне можно будет есть его всегда! Всегда-всегда и сколько захочется. Даже на улице! Даже зимой. Но эта мысль пока что не радует. Дико больно глотать, а не глотать нельзя (вообще, глотать кровь доктор, уходя, запретила). Кровотечение останавливается, но остаточные процессы ещё имеют место. Вроде какие-то лохмотья висят в опустевшем горле.

Гутаковская прохладно шутит по нашему с Серёжкой адресу, что-де мы зря боялись и будем вознаграждены мороженым. Про мороженое ещё напоминают мамам. Как мы им закупались – не помню. Единственная на весь квартал палатка стояла на Кашенкином Луге, угол Ботанической, рядом с газетным киоском. Но, время от времени её убирали и за мороженым приходилось ездить на Комарова, угол Ботанической, возле гостиницы. Две остановки на троллейбусе. Впрочем, это всё меня уже не касалось. Те две остановки обратно домой были очень мучительны. Я, и не наглотавшись крови, плохо переносила транспорт. Но кое-как добрались.

И дома то же: слабость, головокружение, больно глотать. Состояние близко к гриппозному. Мама велит лежать, но лежать невозможно потому, что кровь ещё сочится понемногу, в глотке страшная боль, лохмотья живой плоти, а до первого приёма мороженого надо немного подождать. Да и скучно днём-то лежать!

Странно, но это была не первая моя операция на горле. Первая случилась года за три до того. Но тогда я была совсем мелкая и меня клали в больницу. Меня тогда, всю укутанную и зафиксированную, привезли на кресле-каталке в большой и просторный операционный зал. Молодой доктор, который фиксировал меня, также развлекал всякими разговорами, улыбался. Потом в моём горле ковырялись большими ножницами, втыкали какую-то проволоку.

- А почему ты не плакала? – Удивлённо спрашивал молодой доктор, развязывавший меня.

А я не знаю. Но я, действительно, не дёрнулась и не пикнула! Только слёза текла по правой щеке. Давали ли мне тогда мороженое? Не-а! Не знаю, почему. Но я не плакала! Факт!

А теперь я лежала. Мне было плохо, у меня болело горло, глотать было невозможно, мороженое не радовало и облегчения не приносило.

Приехала тётка Мария, одна из старших маминых сестёр. Приехала навестить меня. Привезла толстенную книгу «12 стульев», «Золотой телёнок», «Записные книжки Ильфа» под одной обложкой, Серафимовича «Железный поток» и «Необыкновенное лето» Федина. Отдельно – шкатулочку из ракушек. Всю оббитую, но ещё красивую! А внутри настоящее девочковое счастье! Фарфоровое сердечко, плоская пластмассовая коробочка, квадратная металлическая пудреница в чёрной эмали, шляпная булавка, круглый металлический флакон для духов и ещё один флакон, размером с губную помаду, с кнопкой. Со всем этим добром мне очень-очень-очень хотелось повозиться, но совершенно не было сил!

Встретившись после нашего послеоперационного карантина с Серёжкой Ивлевым в детском саду, мы, не сговариваясь, стали делать вид, что ничего такого не было. А Серый боялся, видно, что я разболтаю, как он ревел, визжал и рвался в кресле! Бытует же мнение, что все девочки – трепушки. Как и то, что мальчики плакать не должны, пусть даже и когда очень больно.


Tags: c`est жизнь ..., Останкино, бытовое, детство, литература, мемуар, обман
Subscribe

  • Liberte, liberte, cherie, combat 'contre' tes defenceurs!

    А всего-то и надо, что возродить старый добрый санпросвет. Чтобы специалисты на местах простым языком, доходчиво объясняли людям, что, к чему и…

  • Exegi...

    Колпакиди с блестящим сарказмом прошелся по современному монументальному искусству, воздав должное и системе, воздвигающей этих идолов, по-сути,…

  • У нас и левая оппозиция какая-то левая...

    Перефразирую: "Дядя Саша, хороший и пригожий, дядя Саша всех юношей моложе". Даже дядя Саша уже не такой острый. Притупился. Но глаз…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments